Публикации
  • Регистрация

img1

 

 

Декларация

Первый съезд Евразийской организации принимает от имени всего Евразийства следующую Декларацию:

I. Как система мировоззрения и жизни евразийство покоится на религиозной основе. Православные евразийцы придают первостепенное значение Православию в его обращенности к социальной жизни как праведному началу, на котором строится евразийское государство труда и общего дела. Евразийцы, принадлежащие к другим исповеданиям России–Евразии, подходят к тем же задачам от глубины своих религиозных убеждений.

II. Утверждая религиозный характер своей системы, евразийцы признают в то же время область религиозных убеждений сферой безусловной свободы. Никакое принуждение здесь неприменимо.

III. Евразийцы, исходя от религиозных основ, придают исключительно большое значение понятию и явлению личности. Но личность не воспринимается евразийством в отрыве от соборного целого. Служению общему делу должны быть посвящены все ее силы. Из этого служения вытекают и им оправдываются ее права.

IV. Своей основной задачей евразийцы считают практическую организацию жизни и мира. Наиболее мощным орудием этой организации они признают государство. Во имя осуществления своих целей, они стремятся к овладению государственным аппаратом.

V. Евразийский государственный строй определяется как идеократия.

VI. Евразийская идеократия осуществляется евразийским ведущим отбором, духовной и практической основой образования коего является действенное служение евразийской идее.

VII. Евразийский ведущий отбор осуществляет государственную деятельность через систему свободно избранных советов.

VIII. Утвержденные в основном законе права ведущего отбора обеспечивают начало преемственности и постоянства в государственном строе.

IX. Из самого существа Евразийства вытекает, что национальностям России–Евразии Евразийское государство гарантирует возможность действительно свободного культурного развития, подлинного самоуправления и сотрудничества всех евразийских национальностей. Всего этого нет при коммунистическом режиме.

X. Утверждая культурную и историческую самобытность мира России–Евразии и исходя в своем мировоззрении из основ религии и ценности личности, как индивидуальной, так и коллективной, евразийцы признают за остальным миром и его делениями на разнообразные культуросферы права на самостоятельное развитие и самобытное творчество. Единение всего мира они видят не в стандартизации, являющейся скрытой целью буржуазной западной культуры и открытой задачей III (коммунистического) Интернационала, а в действенном союзе разнородных и даже вовсе отличных друг от друга культур, на основе единства экономических интересов и общей воли к служению ближнему. Не в насильственной нивелировке под одну меру, а в творческом соборе трудящихся всех рас и национальностей они видят то истинное братство людей, к которому человечество призвано великими заветами своей истории.

XI. Евразийскому государству евразийцы ставят два задания:
а) задачу организации жизни особого мира России–Евразии; б) задачу духовной и экономической эмансипации трудящихся.


XII. Средство к осуществлению обоих заданий евразийцы видят в построении государственно-частной системы хозяйства. В ней государственное хозяйство и государственный план кладутся во главу угла. То и другое направлено: 1) на укрепление экономической независимости России–Евразии; 2) на обеспечение интересов трудящихся.

XIII. Евразийская государственно-частная система служебна в отношении интересов трудящихся. Частное начало признается в ней в функциональном порядке, т. е. поскольку оно выполняет определенную функцию по поднятию общего благосостояния и заполнению тех пробелов и прорывов в производстве и распределении, которые оставляет государственное хозяйство. По утверждению евразийцев, государственно-частная система наиболее продуктивна в экономическом смысле.

XIV. В евразийской государственно-частной системе частные предприниматели являются не классом, а профессией, имеющей функциональный характер. Законодательство Евразийского государства должно быть направлено к обеспечению действительного проведения в жизнь этого положения.

XV. Частный сектор путем обязательного синдицирования организационно связывается с государственным и вводится в рамки планового хозяйства. Государственно-частная система, обеспечивая свободу хозяйственного самоопределения личности, не выходит в то же время за рамки планового хозяйства.

XVI. Всем трудящимся обеспечивается свобода выбора хозяйственных форм и видов заработка. В частности, рабочим гарантируется свобода выбора между работой в государственном или частном предприятии, крестьянам – между работой в совхозе, колхозе или своем единоличном хозяйстве. Крестьянам обеспечивается свобода перехода в рабочие, а рабочим – свобода такого же перехода в крестьяне.

XVII. Евразийцы всецело разделяют проводимое в политике ВКП(б) принципиальное признание социального строя служебным в отношении интересов трудящихся и приветствуют план индустриализации как усилие к обеспечению экономической независимости особого мира России–Евразии. Но они решительно заявляют, что осуществление этого плана осложнено множеством ненужных и вредных, с их точки зрения, моментов.

XVIII. Евразийцы решительно отвергают материалистическую философию марксизма. Сам марксизм, отрицая в теории самостоятельное значение идеи, своею исторической ролью подтверждает решающее значение идеи в истории. Поэтому для евразийцев неприемлемы все элементы коммунистических планов, связанные с пропагандой материалистических идей.

XIX. Осуществление коммунистического плана индустриализации, в его нынешнем варианте, связано с полным порабощением личности, проявляющемся в насильственном уничтожении частного сектора, насильственной коллективизации, тенденции к прикреплению рабочих к предприятию и т. д. Всё это проводится коммунистами в угоду отвлеченному догмату полного обобществления, вопреки соображениям экономической целесообразности. Этой стороне Плана евразийцы противопоставляют лозунг государственно-частной системы, которая ставит на службу интересам трудящихся и задачам обеспечения экономической независимости страны все наличные ее силы.

XX. Отказ коммунистической теории и практики от использования полностью и без догматической предубежденности всех возможностей как государственного, так и частного сектора России–Евразии приводит к постоянным перебоям, снижению и отрыву от реальности государственного строительства. Неизбежно должен наступить момент, когда среди коммунистов те, которые не утратили чувства реальности, должны будут обратиться к лозунгам и целям Евразийства.

XXI. Предвидя и приветствуя такое обращение, евразийцы подчеркивают полную независимость Евразийского дела от принципов и установок коммунизма. Евразийцы стремятся к преображению существующего в СССР строя на основе Евразийства.

ФОРМУЛИРОВКА

Введение

Евразийство есть российское пореволюционное политическое, идеологическое и духовное движение, утверждающее особенности культуры Российско-Евразийского мира.

С теоретической стороны своеобразие евразийской культуры обосновывается рядом признаков, которые были выделены и описаны в евразийской литературе,  а именно: географическими особенностями месторазвития евразийской культуры;  особенностями наречий того языкового союза народов, которые населяют Россию – Евразию; особым мироощущением,  отличающим евразийские народы и обусловленным особым складом их душевной и духовной жизни и особым от остального мира историческим процессом.

Евразийцы считают, что все названные физические, душевные и духовные особенности находятся в глубокой внутренней связи и образуют природу культурной личности России –  Евразии. Судьбы евразийского мира в основном и важнейшем протекают особо от судеб стран к западу от нее  (Европа),  а также к югу и востоку от нее (Азия). Народы и люди, проживающие в пределах этого мира, способны к достижению такой степени взаимного понимания и таких форм братского сотрудничества, которые трудно достижимы для них в отношении народов Европы и Азии. В душе евразийских народов слышится особый созвучный ритм,  и в этом смысле культурная личность России –  Евразии является симфонической.

В согласии с выводами современной социологии и философии истории евразийцы учат, что культурная личность есть не простая сумма входящих в нее единичных людей, но некоторое высшее соборное единство, живущее своей собственной жизнью и имеющее собственную историческую судьбу. Из скрытых подсознательных глубин этой жизни истекает
сложный поток явлений, в совокупности своей именуемых отдельной самостоятельной культурой. Своеобразие евразийской культуры развертывалось в истории российско-евразийского мира. Оно выражалось и в укладе всеевразийской державы Чингисхана и его преемников в XIII – XIV вв., и в строе Московского Государства XV – XVII вв., и в огромном здании Российской Империи XVIII – XX вв., – несмотря на стремление подражать Западу, несомненно представлявшей собой политическое образование, не имевшее подобного ни в Европе, ни в Азии. Оно проявляется также и в современном СССР, несмотря на идеологический западнический его уклон и даже вопреки ему. Оттого-то Петр I и Ленин суть евразийские варианты на заданные Западом и развернутые в евразийском месторазвитии социально-политические темы.


В учении своем об особой культурной личности Евразийство не придерживается тех крайностей, которые свойственны многим органическим теориям общества. Для Евразийства культурная личность не поглощает всецело отдельного человека, напротив того, она существует через духовную жизнь отдельных людей. У культурной личности нет иного органа для выявления своей внутренней жизни, кроме сознания отдельного человека. Культурная личность есть, таким образом, соборное единство всех входящих в нее индивидуумов – прошедших, настоящих и будущих,
со всеми отображающими своеобразие культуры духовными и физическими качествами. Каждое поколение людей отражает только часть этих качеств, в полноте своей раскрывающихся в целостной истории отдельной культурной личности.


Евразийцы считают, что в истоках своих телесную организацию евразийская культура унаследовала как от древней Руси, так и от великой державы Чингисхана. Культура эта проникнута христианскими традициями Византии и испытала на себе влияние духовных заветов религий Азии. Сочетание этих элементов образовало величие Московской Руси, татарской в основном по своей материи, восточной и византийской по своему духу. Возникшее во второй половине XVII в. и ставшее преобладающим в эпоху Империи стремление подражать Западу внесло значительные изменения в материальную и духовную природу российско-евразийского мира, однако не уничтожило его своеобразия.

Для западного человека и Империя была царством «азиатским» или «полуазиатским», так же, как «азиатским» является для него и современный коммунизм. Для евразийцев прошлое России не есть просто царство «азиатской тьмы». В сознании величия этого прошлого они стремятся опознать его положительные стороны, принять их и усвоить, развить и поднять навысшую ступень. В этом смысле Евразийство есть учение самобытническое, хранящее идею исторической преемственности и противопоставляющее себя подражательному западничеству. Евразийству совершенно чуждо некритическое отрицание Запада, так же, как и его некритическое приятие. Евразийцы ценят могущественное деятельно-волевое напряжение, свойственное западному человеку, социальный пафос, вдохновляющий общественные идеалы западной культуры, дерзновенный дух исканий, приведший к великим научным открытиям и вызвавший небывалый рост технических и производительных сил. Но нельзя отрицать наличие серьезного послевоенного духовного и социального кризиса западной буржуазной культуры, как не отрицает его и сам Запад.

Русская Революция, совпавшая во времени с этим кризисом, ныне выдвигает свободную инициативу евразийского культурного творчества, и Евразийские народы призываются не только к самостоятельному построению основ собственного бытия, но и к участию в идейном руководстве судьбами мира. Оттого евразийское самобытничество не замыкается в себя, но ставит перед собой великие вселенские задачи. Евразийцы верят в свою общечеловеческую миссию, служение которой вдохновляет их не менее, чем служение своей собственной культуре. Основная практическая и деятельная идея, которую выдвигают евразийцы, есть идея самопознания культуры и ее организации. Всякая культура, в том числе и евразийская, начинает свою жизнь в состоянии неопознанности тех своих задатков и устремлений, которые составляют внутреннее содержание ее бытия. Культурная жизнь протекает в этой стадии как бы во сне и из глубочайших источников бессознательного выходят те двигательные начала, под влиянием которых она растет и развивается. Стадия самопознания культуры наступает позднее, на высших ступенях культурного развития. Основной целью всякой культуры является возведение своей жизни на эту ступень самопознания. Не опознав тех ценностей, которые лежат в основе культуры, и тех принципов, которые ее двигают, нельзя ставить сознательно преднамеренных целей и осуществлять деятельность планомерного культурного строительства.

Евразийство ставит себе задачей раскрытие особенностей того культурного целого, которое носит имя России – Евразии. Евразийская культура до сей поры жила в состоянии неопознанности своего внутреннего существа, что, впрочем, не мешало блеску ее отдельных проявлений. Существовала большая культурная жизнь, в ее различных материальных и духовных проявлениях: в религии, искусстве, литературе, особенностях мироощущения, накладывающих свою печать на быт, социальный уклад, государственное строительство, хозяйственные отношения и т. п. Но не существовало никакого идейного течения, которое формулировало бы принципы этой культуры и возвело бы их в степень сознательных мотивов социального делания.

Основным моментом русской современности является факт революций, к которому Евразийство и должно, в первую очередь, обратиться, в целях раскрытия и уяснения истинного культурного лица России. По мнению евразийцев, Октябрьская революция, по внутреннему заложенному в нее, но не раскрытому ею смыслу, была евразийской. Раскрыть этот внутренний смысл является ближайшей задачей Евразийства. Утверждение этого смысла в жизни и явится завершением революции.

По самому существу своему Евразийство есть пореволюционное течение; его нельзя понять, не учтя факта Революции; его стремления и цели теснейшим образом связаны с развертыванием русского-революционного процесса. В этих рамках Евразийство есть единственная значительная пореволюционная система мировоззрения и действия. Все другие внутренне-русские течения, не исключая и коммунизма, а тем более эмигрантские группировки, по характеру своему суть явления дореволюционные.

Особенности пореволюционной системы, мысли и действия определяются внутренней диалектикой русского революционного процесса. Российская революция изобличает следующие, присущие ей и в ней раскрывающиеся противоречия:

  • Формально революция есть процесс религиозный – искание последней земной правды и стремление во что бы то ни стало ее осуществить; но по теоретическим учениям своим Революция оказалась безрелигиозной и даже более того: противорелигиозной и богоборческой.
  • По политическому характеру своему Революция была процессом освободительным, стремлением широких народных масс сбросить с себя гнет старого режима и добиться вольной жизни, фактически же Революция породила еще более деспотический политический строй.
  • По ценностным устремлениям своим Революция была индивидуалистической, означала собою попытку отдельного человека и целых народов эмансипироваться от принудительных связей со стороны государства, утвердить свое самочинное бытие и свою независимость от прежних общественных форм; но по своим действительным социально-политическим идеалам русская Революция оказалась коллективистической, приведшей к глубокому поглощению личности обществом, единичного – универсальным.
  • По социальным своим идеалам Революция была пролетарски-интернационалистической, стремящейся нивелировать социальные, групповые, классовые и национальные различия и построить деклассированное и денационализированное общество людей, основным социальным качеством которых должен быть общий социальный труд. Фактически Революция привела к построению Советского государства, которое добровольно и открыто проводит принцип национального самоопределения и, несмотря на все старания, не может уничтожить в своих пределах социальных различий между отдельными группами населения: между рабочими и крестьянами; кулаками, середняками, бедняками; квалифицированными рабочими и неквалифицированными, советскими служащими и спецами. И в то же время, хоть и служа коммунистическому интернационалу, она силою вещей не может не проводить в основном евразийской внешней политики, защищая интересы того культурного целого, которое носит имя России – Евразии.
Евразийцы исповедуют глубокую уверенность, что только система обоснованных в их учении идей может привести к разрешению и снятию этих основных противоречий русского революционного процесса.

Евразийство утверждает себя прежде всего как система мировоззрения и действия, которые в последнем счете исходят из религиозных предпосылок и являются религиозно обоснованными. Пафос Революции, религиозный по форме и безрелигиозный по содержанию, Евразийство стремится наполнить религиозной идеей и освободить его от противоестественной связи с воинствующим атеизмом. Полнота Евразийства невозможна без веры в религиозный смысл мира и в существование в нем Божественного начала. Поэтому Евразийство, безусловно, враждебно атеизму во всех его формах и благожелательно ко всякой вере, исповедуемой народами России – Евразии. По убеждению евразийцев, только вера в Божественное начало может служить основой человеческих отношений, проникнутых духом любви и неуклонным бережением личного достоинства человека.

Евразийство ценит и чтит начало свободы, однако не делает из него идола, как это свойственно некоторым течениям западной гуманитарной мысли. Свобода сама по себе есть идея, лишенная содержания и приобретающая ценностный смысл в зависимости от того, чем она наполнена. Свобода открыта одинаково и для добра, и для зла, и только в наполнении добром приобретает она характер положительной ценности. Евразийство и стремится к тому, чтобы наполнить свободу теми ценностями, которые обнаруживаются и развертываются в жизни евразийской культуры. Принудительно никто не может стать евразийцем, т. к. к приятию евразийской системы можно прийти только в результате свободного убеждения. Но люди, свободно принявшие евразийство, не могут не строить своей жизни и жизни всего евразийского целого на евразийских началах. Это и есть евразийская организация культуры как положительная миссия, стоящая перед каждым евразийцем. Стремясь к исполнению этой миссии, евразийцы чужды всякого безразличия в отношении к культурным задачам и целям, чужды всякого релятивизма. Они выдвигают принципы, в отношении к которым обнаруживают свою небезразличность. Принципы эти они превращают в цели, осуществляемые со всей силой волевого упора.

Евразийство проникнуто уважением к ценности человеческой личности, но в то же время оно безусловно враждебно к одностороннему культу животного человека, доходящему в пределе своем до обоготворения. Преклонение перед животным человеком как наивысшей ценностью привело на Западе к двум учениям, внешне враждебным друг другу, но по существу своему глубоко родственным: к материалистическому индивидуализму и к материалистическому же коллективизму. В первом абсолютной ценностью считается оторванный от других людей, погруженный в личное себялюбие и изолированный индивидуум; во втором такою ценностью считается человеческий коллектив. Практического своего воплощения идеалы эти достигли в буржуазном индивидуализме и в коммунизме, столь отличных по своей внешности и столь родственных по духу.  Основное жизненное противоречие коммунизма сводится к тому, что в теории он стремится осчастливить отдельного человека через благосостояние общественного целого, но на практике приводит к систематическому истязанию человека, к мучению и издевательству над ним. Своеобразная система личного истязания существует также в буржуазном индивидуализме, с его бессмысленной погоней за деньгами и непомерным напряжением сил, превращающим человека в бездушный механизм и менее всего обеспечивающим ему состояние душевного довольства и счастья. Отмеченное противоречие русской революции, индивидуалистической по своим истокам и коллективистической по своим результатам, находит свое объяснение в западных общественных идеалах, ее вдохновлявших. Русская революция и не разрешит их, пока не опознает своего евразийского существа.

Евразийство считает абсолютной ценностью не физического, а духовного человека – человека, который опознал свое духовное существо, свое особое место в природе и свое отношение к Богу. Такой человек в удовлетворении плоти не может видеть свое главное призвание. Он далек и от материалистического индивидуализма, и от материалистического коллективизма. Своим необходимым отношением к Богу и к другим людям обнаруживает он свою соборность. Но в соборности этой отдельная личность не распыляется в социальном целом, но творит вместе со всеми то общее дело, к которому каждый призван Богом.

Евразийцы с недоверием и отрицанием относятся ко всяким утопическим социальным системам, не считающимся с естественными законами развития человека и человеческих обществ. Они полагают, что в общественной жизни людей необходимо проявляется тот же закон социального обособления (социальной диференциации), действие которого наблюдается во всем окружающем человека мире. Подчиняясь ему, мертвая материя образовала систему разнокачественных химических элементов, живое вещество – систему естественных видов и растений, человеческая история – систему различных рас, национальностей и культур, человеческое общество – систему различных социальных групп и классов, на которые общество неизбежно распадается. Оттого идеал общества, состоящего из совокупности стандартизованных человеческих существ, является противоестественным и невыполнимым. Человеческое общество в его целом, так же, как и отдельный человек, достигает полноты своего развития тогда, когда порождает наибольшее богатство индивидуальных характеров и отдельных социальных формообразований. С этой точки зрения, чем больше в обществе социальных группировок, тем более простора для развития положительных социальных возможностей. Становясь членом социальной группы, человек качественно не только не обедняется, но вырабатывает свою особую физиономию, приобретает особый характер, становится носителем особого стиля жизни. Это невозможно в деклассированном обществе, идеал коего, родившись в борьбе против материальной нищеты, одновременно идеализировал культурный пауперизм. Общественный идеал с евразийской точки зрения есть соборное объединение отдельных социальных групп, имеющих, каждая, свое социальное лицо, гармонически согласованное с жизнью целого.

Евразийцы полагают, что задача социальной политики, построенной на реальной базе, заключается не в искоренении социальных различий, но в управлении теми необходимыми процессами, которые расчленяют человеческое общество и порождают в нем неизбежные социальные группировки. Стихийное течение этих процессов в предшествующей человеческой истории привело к образованию разделяющих человеческое общество экономических классов. Двигательным мотивом этого процесса является экономическая выгода и порожденный ею классовый интерес; социальным его результатом – классовое угнетение и классовая борьба как основные явления человеческой истории. Это классовое начало отрицается евразийцами в той мере, в какой оно является связанным с эгоистическим классовым интересом, с общественной эксплоатацией и классовой враждой. Чтобы уничтожить эти социальные явления, необходимо экономический класс преобразить в функциональную социальную группу, социальное назначение которой состоит в исполнении определенной социальной миссии, в социальном служении. Управлять человеческим обществом умеет не тот, кто стирает с лица земли и истребляет целые классы, на месте которых, впрочем, вскоре возникают новые, вновь обреченные на уничтожение. Такая политика будет иметь один неизбежный результат: полное физическое истощение социального организма, над которым производятся опыты, противные его природе. Управлять человеческим обществом может тот, кто умеет заставить стихийно возникшие процессы действовать в желательном, общественно полезном направлении.

Государство

По убеждению евразийцев, единственной силой, способной выполнить эту задачу, является надклассовое государство. Согласно воззрениям евразийцев, задача преобразования экономических классов в функциональные социальные группы издавна характеризует политическую историю России – Евразии.

На разрешение этой задачи был направлен и тягловый сословный строй Московской Руси, и борьба с боярским правлением Ивана Грозного, и учреждение служилого сословия Петром I, и, наконец, организация единой правящей партии в Советском государстве. Отрицательной стороной всех этих опытов является недостаточное преодоление ими классового начала, в экономическом смысле этого слова находившее свое выражение в фактической диктатуре землевладельческих классов в России, московской и послепетровской, а также и в чисто классовом характере диктатуры советской. Русское Государство оставалось и продолжает оставаться организацией классового принуждения и господства, несмотря на упорное стремление преодолеть свою классовую природу. Евразийцы убеждены в том, что только их политическая система дает решение этой старой задачи, поставленной всей предшествующей историей России – Евразии.

Евразийцы считают, что решение названной задачи возможно только путем создания такого организованного порядка, который стоял бы выше классовых и групповых интересов, поверх них и над ними. Порядок этот должен быть властным и принудительным. Он должен обладать большей мощью, чем каждая социальная группа в отдельности и чем любое сочетание социальных групп. Он должен быть, следовательно, суверенным. Такой властный порядок и есть государство, освобожденное от своей исторически-классовой и несовершенной природы и возведенное до своей истинной идеи. Но они решительно отмежевываются от отожествления государственной идеи с какой-либо исторической государственной формой. Евразийцам далека и политическая романтика реакционеров, и демократические утопии радикалов.

Первым условием существования надклассового государственного порядка является образование социальной группы, на которую он мог бы опираться и силами которой он мог бы действовать. Социальная группа эта не совпадает ни с одним из социальных классов, даже если этот последний приобрел функциональный характер. Она должна быть бесклассовой. Принадлежность к ней должна определяться не какой-либо из отдельных частных функций, характеризующих деятельность других социальных групп евразийского общества, но особым общим, преобладающим в евразийском государстве, основным и главным признаком – именно исповеданием евразийской идеи, подчинением ей, «подданством».

Таков ведущий отбор в евразийском государстве, являющийся основой государственной власти, образуемый не по принадлежности к классу, но отбор чисто идеократический. Оттого евразийское государство и носит имя идеократии.

Идеократия есть понятие, определяющее духовную сущность государства как властной организации. Всякая духовно оправданная власть тем и отличается от голого насилия, что вдохновляется какой-либо идеей и ею оправдывается. Все исторические государства, за исключением разве только тираний, были идеократиями, поскольку в основе их властных отношений лежал некоторый ведущий принцип, некоторая ведущая идея. Но в большинстве исторических государственных форм идеократический элемент существовал в скрытом состоянии и не был поднят на ступень самосознания. Евразийское государство определяет себя как сознательную идеократию, в которойведущий принцип является реально руководящей целью, осознанным и проводимым в жизнь планом. В то же время ведущий принцип является в евразийском государстве основным признаком, на базе которого образуется ведущий отбор, чего нет в других формах государственного устройства. Евразийское государство является государством с определенной положительной миссией. Оно призвано к деятельности не только в отрицательных целях охраны, но и главным образом в смысле постоянного положительного строительства.

Проводя план положительного строительства, евразийское государство накладывает на всех своих членов ряд необходимых обязанностей, несоблюдение которых предполагает принудительную санкцию. Евразийцы признают необходимость властного проведения в жизнь основных государственных целей и заданий и применения силы там, где исчерпаны все другие средства. Но в то же время евразийская политическая система далека от культа принуждения и насилия, которые нужно рассматривать как реакцию на болезненное состояние общества, возникающую в моменты расстройства правильного отправления социальных функций. Государство не может быть построено без наложения принудительных обязанностей, но в совершенном порядке обязанности эти должны выполняться благодаря сочетанию работы государственного аппарата с сознанием долга каждого гражданина. Сочетание это свело бы принуждение до минимума.

В то же время евразийство решительно отмежевывается от всех тех политических систем и теорий, которые строят организацию социального порядка только на одном наложении обязанностей, на безграничном общественном тягле, в пределах которого нет никакого места для развития свободных сил, для социального и личного самоопределения. Для подобных систем все отдельные части социального организма – социальные группы, национальности, профессии, союзы и общества, отдельные человеческие лица – являются простым пассивным материалом для внешней обработки, лишенным всякой самоценности, всяких собственных устоев бытия, всякой самостоятельной возможности развития, всякой собственной инициативы и воли. Подобные воззрения резко противоречат формулированным выше религиозным и философским установкам евразийского учения.

Евразийское государство не только устанавливает обязанности, оно гарантирует права – права на самоопределение как отдельных социальных групп, национальностей, профессий, союзов и обществ, так и отдельных лиц. Оттого оно и является государством гарантийным, т. е. строит обязанности и отдельной личности, и разнообразных объединений личностей в государстве на основе гарантированных им и им же охраняемых незыблемых прав. Евразийцы отдают себе отчет в том, что конкретное проведение основных принципов их политики нуждается в участии в политической жизни всех кругов населения. В конкретной политической деятельности общие принципы должны найти свое частное применение, чего нельзя сделать, не считаясь с психологией тех людей, в среде которых приходится жить и действовать. Кроме общих принципов в политической жизни существуют и играют роль конкретные и временные местные интересы и потребности отдельных социальных слоев и отдельных лиц. Евразийское государство как государство гарантийное обеспечивает отдельным частям государственного целого широкое участие в политической жизни.

Наконец, здоровая политическая атмосфера сама по себе невозможна без активной заинтересованности в управлении самих граждан. Это означает, что в евразийском государстве органы управления не совпадают по личному составу с ведущим отбором. Эти органы комплектуются как из членов ведущего отбора, так и из свободно избранных населением представителей всех интересов страны, к ведущему отбору не обязательно принадлежащих. С этой своей стороны евразийское государство является государством демотическим.

Политические формы демократии – современный тип демотического государства – переживают ныне глубокий кризис на Западе и тем более непригодны для евразийского государства. Евразийское государство должно быть построено на глубоко органической базе.Основной политической клеткой его должен быть не отдельный, изолированный человек, не искусственно сложенная политическая партия и не случайное большинство на выборах, но органически возникшие в государстве функциональные группы – профессии и экономические специальности, национальности, географическое, экономическое и духовное единство отдельных территорий, вместе с их населением, отдельные союзы и общества, ведущий отбор и т. п., вместе и отдельно участвующие в непрерывном созидательном процессе государственного строительства.

Участие это не может ограничиваться теми или иными функциями контроля над действиями власти, что в условиях современной демократии зачастую приводит к маразму власти. Евразийцы считают, что некоторые элементы и политической программы провозглашены в теории советского государства, которое имеет определенно сложившуюся правящую группу, обладает своим костяком, проводит определенную, положительную программу, построенную на начале планирования всей общественной жизни, не отрицает демотического элемента, воплощает это демотическое начало в формы органического представительства советов, не лишено начал самоуправления, находящего свое идейное выражение в советском федерализме и в советской национальной политике, стремится осуществить политический контроль над властью, совместимый с твердыми формами властной деятельности.

Но евразийцев решительно отталкивает в советской системе и в советской практике дух чисто классовой вражды и ненависти, отсутствие всякого уважения к идее права, безмерное подавление человеческой личности, голый и циничный деспотизм, постепенное упразднение демотического начала и замена его жестокой диктатурой.

Экономика

По убеждению евразийцев, единственной силой, способной выполнить эту задачу, является надклассовое государство. Согласно воззрениям евразийцев, задача преобразования экономических классов в функциональные социальные группы издавна характеризует политическую историю России – Евразии.

На разрешение этой задачи был направлен и тягловый сословный строй Московской Руси, и борьба с боярским правлением Ивана Грозного, и учреждение служилого сословия Петром I, и, наконец, организация единой правящей партии в Советском государстве. Отрицательной стороной всех этих опытов является недостаточное преодоление ими классового начала, в экономическом смысле этого слова находившее свое выражение в фактической диктатуре землевладельческих классов в России, московской и послепетровской, а также и в чисто классовом характере диктатуры советской. Русское Государство оставалось и продолжает оставаться организацией классового принуждения и господства, несмотря на упорное стремление преодолеть свою классовую природу. Евразийцы убеждены в том, что только их политическая система дает решение этой старой задачи, поставленной всей предшествующей историей России – Евразии.

Евразийцы считают, что решение названной задачи возможно только путем создания такого организованного порядка, который стоял бы выше классовых и групповых интересов, поверх них и над ними. Порядок этот должен быть властным и принудительным. Он должен обладать большей мощью, чем каждая социальная группа в отдельности и чем любое сочетание социальных групп. Он должен быть, следовательно, суверенным. Такой властный порядок и есть государство, освобожденное от своей исторически-классовой и несовершенной природы и возведенное до своей истинной идеи. Но они решительно отмежевываются от отожествления государственной идеи с какой-либо исторической государственной формой. Евразийцам далека и политическая романтика реакционеров, и демократические утопии радикалов.

Первым условием существования надклассового государственного порядка является образование социальной группы, на которую он мог бы опираться и силами которой он мог бы действовать. Социальная группа эта не совпадает ни с одним из социальных классов, даже если этот последний приобрел функциональный характер. Она должна быть бесклассовой. Принадлежность к ней должна определяться не какой-либо из отдельных частных функций, характеризующих деятельность других социальных групп евразийского общества, но особым общим, преобладающим в евразийском государстве, основным и главным признаком – именно исповеданием евразийской идеи, подчинением ей, «подданством».

Таков ведущий отбор в евразийском государстве, являющийся основой государственной власти, образуемый не по принадлежности к классу, но отбор чисто идеократический. Оттого евразийское государство и носит имя идеократии.

Идеократия есть понятие, определяющее духовную сущность государства как властной организации. Всякая духовно оправданная власть тем и отличается от голого насилия, что вдохновляется какой-либо идеей и ею оправдывается. Все исторические государства, за исключением разве только тираний, были идеократиями, поскольку в основе их властных отношений лежал некоторый ведущий принцип, некоторая ведущая идея. Но в большинстве исторических государственных форм идеократический элемент существовал в скрытом состоянии и не был поднят на ступень самосознания. Евразийское государство определяет себя как сознательную идеократию, в которойведущий принцип является реально руководящей целью, осознанным и проводимым в жизнь планом. В то же время ведущий принцип является в евразийском государстве основным признаком, на базе которого образуется ведущий отбор, чего нет в других формах государственного устройства. Евразийское государство является государством с определенной положительной миссией. Оно призвано к деятельности не только в отрицательных целях охраны, но и главным образом в смысле постоянного положительного строительства.

Проводя план положительного строительства, евразийское государство накладывает на всех своих членов ряд необходимых обязанностей, несоблюдение которых предполагает принудительную санкцию. Евразийцы признают необходимость властного проведения в жизнь основных государственных целей и заданий и применения силы там, где исчерпаны все другие средства. Но в то же время евразийская политическая система далека от культа принуждения и насилия, которые нужно рассматривать как реакцию на болезненное состояние общества, возникающую в моменты расстройства правильного отправления социальных функций. Государство не может быть построено без наложения принудительных обязанностей, но в совершенном порядке обязанности эти должны выполняться благодаря сочетанию работы государственного аппарата с сознанием долга каждого гражданина. Сочетание это свело бы принуждение до минимума.

В то же время евразийство решительно отмежевывается от всех тех политических систем и теорий, которые строят организацию социального порядка только на одном наложении обязанностей, на безграничном общественном тягле, в пределах которого нет никакого места для развития свободных сил, для социального и личного самоопределения. Для подобных систем все отдельные части социального организма – социальные группы, национальности, профессии, союзы и общества, отдельные человеческие лица – являются простым пассивным материалом для внешней обработки, лишенным всякой самоценности, всяких собственных устоев бытия, всякой самостоятельной возможности развития, всякой собственной инициативы и воли. Подобные воззрения резко противоречат формулированным выше религиозным и философским установкам евразийского учения.

Евразийское государство не только устанавливает обязанности, оно гарантирует права – права на самоопределение как отдельных социальных групп, национальностей, профессий, союзов и обществ, так и отдельных лиц. Оттого оно и является государством гарантийным, т. е. строит обязанности и отдельной личности, и разнообразных объединений личностей в государстве на основе гарантированных им и им же охраняемых незыблемых прав. Евразийцы отдают себе отчет в том, что конкретное проведение основных принципов их политики нуждается в участии в политической жизни всех кругов населения. В конкретной политической деятельности общие принципы должны найти свое частное применение, чего нельзя сделать, не считаясь с психологией тех людей, в среде которых приходится жить и действовать. Кроме общих принципов в политической жизни существуют и играют роль конкретные и временные местные интересы и потребности отдельных социальных слоев и отдельных лиц. Евразийское государство как государство гарантийное обеспечивает отдельным частям государственного целого широкое участие в политической жизни.

Наконец, здоровая политическая атмосфера сама по себе невозможна без активной заинтересованности в управлении самих граждан. Это означает, что в евразийском государстве органы управления не совпадают по личному составу с ведущим отбором. Эти органы комплектуются как из членов ведущего отбора, так и из свободно избранных населением представителей всех интересов страны, к ведущему отбору не обязательно принадлежащих. С этой своей стороны евразийское государство является государством демотическим.

Политические формы демократии – современный тип демотического государства – переживают ныне глубокий кризис на Западе и тем более непригодны для евразийского государства. Евразийское государство должно быть построено на глубоко органической базе.Основной политической клеткой его должен быть не отдельный, изолированный человек, не искусственно сложенная политическая партия и не случайное большинство на выборах, но органически возникшие в государстве функциональные группы – профессии и экономические специальности, национальности, географическое, экономическое и духовное единство отдельных территорий, вместе с их населением, отдельные союзы и общества, ведущий отбор и т. п., вместе и отдельно участвующие в непрерывном созидательном процессе государственного строительства.

Участие это не может ограничиваться теми или иными функциями контроля над действиями власти, что в условиях современной демократии зачастую приводит к маразму власти. Евразийцы считают, что некоторые элементы и политической программы провозглашены в теории советского государства, которое имеет определенно сложившуюся правящую группу, обладает своим костяком, проводит определенную, положительную программу, построенную на начале планирования всей общественной жизни, не отрицает демотического элемента, воплощает это демотическое начало в формы органического представительства советов, не лишено начал самоуправления, находящего свое идейное выражение в советском федерализме и в советской национальной политике, стремится осуществить политический контроль над властью, совместимый с твердыми формами властной деятельности.

Но евразийцев решительно отталкивает в советской системе и в советской практике дух чисто классовой вражды и ненависти, отсутствие всякого уважения к идее права, безмерное подавление человеческой личности, голый и циничный деспотизм, постепенное упразднение демотического начала и замена его жестокой диктатурой.

Национальности

Национальности России-Евразии в своей совокупности образуют единый над-национальный союз, возникший на закономерной основе. Эта основа складывается из общего месторазвития – в чем состоит геополитическое единство национальностей России-Евразии; общности идеалов в строительстве социальной жизни, обнаруженной с особенной отчетливостью в революционных исканиях и указывающей на духовное единство; общности исторической судьбы, отличной от судьбы европейских и азиатских народов.

Отмечая и утверждая геополитическую неразъединимость национальностей Союза, евразийцы заявляют в то же время о признании ими принципиального равенства каждой отдельной национальности, в моральном и духовном отношениях, всем другим. За каждой национальностью признается право на действительно свободное духовное и культурное развитие, в меру ее сил и возможностей, и на действительное самоуправление в рамках общегосударственного целого. Все они вместе образуют особую многонациональную культуро-личность, обладающую тем качеством, что ее культура не отменяет отдельных национальных культур, но вбирает их в себя и на основе их образует высшую, наиболее полную и всем национальностям Евразии свойственную культуру, называемую евразийской.

В области политической Евразийство стремится к развитию нынешних форм советской федерации, поскольку они согласуемы с евразийским построением над-национального (и всеклассового) государства на национальной основе. Вместе с тем евразийцы борются с коммунистическим содержанием этих форм, насильственно навязываемым коммунистической властью национальностям Союза.

Евразийское государство есть государство идеократическое, где властвуют не люди, но идея, вызвавшая к жизни данное государственное образование и оправдывающая его. Однако властное осуществление этой идеи происходит посредством ведущего отбора – группы людей, связанных единством мировоззрения (т. е. идейным единством), посвятивших себя служению идее-правительнице и в силу этого призванных управлять государством. Нынешний ведущий отбор Советского Союза образован в период наиболее острых революционных потрясений; он создан по признаку принадлежности к определенному классу. Жизненная необходимость принудила национальности России-Евразии включить свои ведущие слои в общесоюзную правящую организацию, построенную по классовому признаку.

Евразийцы отвергают классовое понимание государства и в связи с этим отвергают классовый принцип составления ведущего отбора. Существенным элементом евразийского наднационального (и всеклассового) государства, построенного на национальной основе, является замена классового принципа – принципом национальным. Идеократический строй России-Евразии должен осуществляться не в классовой диктатуре, но в национальном народоводительстве. Ведущие отборы отдельных национальностей составляют единый ведущий евразийский отбор, в котором, однако, каждая из составных частей сохраняет свое национальное лицо.

Экономическая политика Евразийства в области национальной (как и в области общегосударственной) строится на общих основаниях, т.е. на принципах государственно-частной системы. Эта система сочетает начало плановости с началом частнохозяйственной инициативы, принимая во внимание местные особенности и местные нужды, и рассматривая их как неотделимую часть общеевразийского экономического организма.

Сознание единства судьбы и единства целей национального строительства России – Евразии рождает явление общего всем национальностям Союза патриотизма-национализма – называемого евразийским.

Культура

Государственно-частная система применяется евразийством при организации не только материально-хозяйственных, но и духовных областей культурной жизни. Но отношение между государственным и частным факторами здесь иное, чем в области хозяйственной деятельности.

В области духовной культуры частный принцип не может не занимать иного, более значительного места, чем он занимает в материальных производственных отношениях. В последних он есть выражение частного эгоизма: человек, преследуя свой частный хозяйственный интерес, удовлетворяет свои материальные потребности, питается и обогащается; тогда как, развивая свою духовную деятельность, человек углубляет себя, содействует росту своего духовного «я», определяет свое отношение к миру и к другим людям. В области хозяйства частная деятельность не имеет характера самоценности, цели «в себе»; она определяется здесь той социально-экономической пользой, которую она приносит; напротив того, функциональный смысл частного начала в области духовной культуры определяется внутренним содержанием, раскрывающимся как в самой человеческой деятельности, так и в ее культурных продуктах. В производстве духовных благ большую роль играет личный момент — момент индивидуального творчества, индивидуальных способностей, таланта и гения. В силу этого, блага эти в известном смысле более связаны с отдельною личностью, имеют к ней более интимное отношение, в большей мере являются ее «собственностью», чем блага материальные.

Однако эта «собственность» отнюдь не нуждается в той степени социального закрепления, какая необходима для благ материальных. В распределении и потреблении духовных благ отсутствует тот момент физической потребности, нужды и природной необходимости, который заставляет распределяющего материальные блага общественного человека прибегать к принудительной регулировке или, по крайней мере, к организованному надзору за соответствующими экономическими процессами. Человек более заинтересован делиться духовными благами с другими людьми, и потому духовные ценности обращаются в человеческом обществе с большей легкостью, чем ценности материальные. По самой природе своей духовные блага более «общедоступны», чем блага материальные. Такова, например, какая-либо вновь открытая научная истина, общее овладение которой не наталкивается на те физические препятствия, которые существуют при распределении материальных благ.

Все это, вместе взятое, значительно ограничивает потребность во властной организации духовной культуры, в управлении ею из одного центра. Главная задача государства заключается здесь не в обобществлении духовных благ и не в распоряжении ими на основании общего принудительного плана, но в максимальном содействии тому, чтобы частный сектор духовной жизни получил большее количество возможностей к интенсивному автономному развитию.

Цель государственной политики по отношению к организации духовной культуры сводится к наибольшему вложению средств, способствующих проявлению духовной инициативы и духовной энергии как отдельного человека, так и человеческих коллективов.

Евразийцы считают значительно недооцененной ту роль, которую исторические государства играли и играют в деле развития различных областей духовной культуры. Организация научных учреждений, университетов и исследовательских институтов, организация системы народного образования, содействие развитию отдельных отраслей искусств — все это в значительной мере было делом государства.

Евразийское государство считает себя призванным к тому, чтобы предельно увеличить и довести до максимума эту сторону государственной деятельности. Помощь государства развитию духовной культуры должна приобрести систематический, плановый характер.
Государство должно приложить максимум усилий, направленных к тому, чтобы духовная культура, и в частности, наука, вышли из состояния того духовного разброда и духовной анархии, в которых они в настоящее время находятся на Западе. Государство должно содействовать устранению тех отрицательных результатов специализации знаний, которые разрушили идею целостности науки и привели к тому, что ныне один специалист не может понимать другого.


Но евразийцы с особым ударением подчеркивают, что все эти культурные задачи невыполнимы без свободного и автономного участия в их разрешении самого научного сознания, которое не может быть простым орудием чужих целей, не может слушать приказов и внешне исполнять посторонний план. Все названные задачи исполнимы, если государство сумеет организовать максимум возможностей к тому, чтобы духовное сознание само без чьей-либо указки и постороннего принуждения решило не чуждые ему, а глубоко родственные, внутренне принятые и одобренные проблемы.

Из сознания, что управлять духовной культурой — не то же самое, что управлять хозяйством, вытекает  решительное осуждение со стороны евразийцев тех методов, которыми пользуется в организации культуры коммунистическая власть. Практикуемая в Советском государстве полная отмена свободных духовных исканий не может не привести к обеднению и даже к гибели всякой духовной культуры. Те значительные жертвы, которые несет Советская власть в целях развития знания, бесплодны потому, что продуктом их является мертвая, официальная наука, лишенная главного своего существа — свободного духа исканий.

Тезисы

Исходя из принятой Первым съездом Евразийской организации (Брюссель, 1932) Декларации и Формулировки, евразийцы, на путях к полному осуществлению евразийства, считают, в обстановке нынешнего момента, необходимым проведение следующих положений:

I. В области религиозной и идеологической:

а) Обеспечить условия, при которых религиозная пропаганда могла бы бороться с пропагандой антирелигиозной.

б) Ликвидировать тот порядок, при котором церковные организации и религиозные общества являются лишенными всех основных прав.

в) Предоставить им права юридического лица, наравне со всеми иными обществами, этими правами пользующимися.

г) В интересах подлинного научного и философского творчества, далеко не совпадающего с марксизмом, поставить все виды этого творчества в одинаковое положение с марксистской материалистической доктриной.

II. В области государственно-политической:

а) Усилить демотическое начало в государственной жизни в такой степени, чтобы оно на деле соответствовало духу и смыслу происшедшей революции.

б) Преобразовать советскую избирательную систему в смысле последовательного утверждения начал профессионального трудового представительства.

в) Утвердить такой порядок государственно-политической жизни, при котором полнота формальной свободы сочеталась бы с действительным руководством ведущего отбора на принципах взаимного дополнения и взаимной регуляции.

г) Участие ведущего отбора в государственных органах поставить в законом предусмотренные пределы, обеспечивающие от внедрения в советскую систему произвола, с одной стороны, и вредной игры частно-партийных интересов, с другой.

д) Ввести такую организацию административного аппарата, при которой компетенции различных органов советского управления были бы уточнены и введены в строго определенные законом границы, с сохранением начала заступления, обеспечивающего сочетание самостоятельности и гибкости в управлении с началами ответственности и подконтрольности.

е) Уничтожить административный произвол в государственном управлении.

ж) Не отступая от преимущественной защиты прав труда, освободить законодательство и государственную деятельность вообще от господства одностороннего классового принципа.

а) Утвердить самостоятельную ценность личности в категориях гражданского, семейного и судебного кодексов.

III. В области экономической:

а) Развивая и укрепляя строительство государственной промышленности и начала плановости, приступить, с привлечением отечественных экономических сил, к осуществлению широкой концессионной системы, которая создала бы также и соразмерную частную промышленность, особенно в отраслях легкой индустрии — столь важных для снабжения предметами потребления широких масс населения.

б) Допустить частную торговлю на внутреннем рынке к обслуживанию тех отраслей и мест, которые недостаточно обслужены государственной торговлей.

в) Установить свободу выхода из колхозов, не устраняя свободы вступления в них.

г) Оказывать государственное содействие рационализации как колхозов, так и единоличных хозяйств.

IV. В области национальной:

а) Обеспечить развитие национальных культур во всем их своеобразии, не ограничивая их содержание коммунистическими моментами.

б) Гарантировать действительное самоуправление национальностей в пределах общегосударственного целого.

в) Согласовать законодательство с бытовыми условиями жизни отдельных национальностей.

***

Манифест «Евразийство: Декларация, формулировка, тезисы» принят в качестве программного документа на Первом съезде Евразийской организации (движения) в 1932 году в Брюсселе.

1003805957

 

Дмитрий Евстафьев, к. политических н., профессор НИУ ВШЭ. Москва, 25 июля 2016 г.

Борьба с международным терроризмом остается одним из наиболее значимых вопросов в современной системе международных отношений. Не исключено, что в ближайшее время США попытаются выдвинуть крупную инициативу о воссоздании глобальной антитеррористической коалиции. Логика проста: инструменты силового давления и экономического манипулирования для контроля над союзниками начинают себя исчерпывать. Необходим новый политический импульс, чтобы восстановить возможность управления за счет политического авторитета. А лидерство в борьбе с терроризмом, — это важнейший элемент глобального политического авторитета США.

Также не исключено, что после некоторого периода «политической игры», «глобальной демократизации», взаимодействия с «силами свободы и демократии» маятник американской политики пойдет в обратную сторону и прежние герои станут террористами. Что не раз уже бывало в американской истории.

Неизбежно встает вопрос, какое место будут занимать страны евразийского пространства в новой политической волне и в каком формате возможно участие наших стран в новой антитеррористической коалиции. С учетом общей политической ситуации в мире, это создает значимый и болезненный вызов для государств Евразии.

Антитеррористическая инициатива в Евразии

Странам Евразии и, прежде всего, ЕАЭС нужна самостоятельная антитеррористическая стратегия, адаптированная к новым условиям и, прежде всего, учитывающая абсолютную трансграничность террористических угроз в современном мире и формирование единого глобального информационного пространства. Стратегия также необходима, как минимум, для того, чтобы избежать вовлечения в масштабные геополитические манипуляции, а как оптимум, стать в глобальной антитеррористической борьбе субъектами, а не объектами.

Увы, но ранее достигнутые в рамках СНГ договоренности о совместных мерах по борьбе с терроризмом и политическим экстремизмом, в частности, базовый Договор о сотрудничестве государств — участников СНГ в борьбе с терроризмом от 1999 г., сыгравший в свое время значительную положительную роль, уже не вполне соответствуют новым условиями. Естественно, требуется скорректировать деятельность и созданного в 2000 г. Антитеррористического центра СНГ.

Конечно, выдвижение подобной инициативы будет неким выходом за пределы формального «мандата» ЕАЭС. Однако этот «выход» будет осуществляться в области, где отношения между участниками максимально прозрачны и понятны, в той области, где все участники ЕАЭС осознают наличие у них превалирующего общего интереса и, наконец, в той области, которая в значительной степени связана именно с экономикой. Обеспечение устойчивого экономического роста невозможно без высокого уровня антитеррористической безопасности, но одновременно устойчивое экономическое развитие может обеспечить снижение террористической угрозы.

Это будет то направление политической интеграции, которое вряд ли вызовет возражения у разумных и ответственных политиков.

Страны ЕАЭС могли бы выступить с региональной антитеррористической инициативой, к которой в дальнейшем могли бы присоединяться другие государства, разделяющие антитеррористические подходы, если хотите, изначально заявленные ценности.

Базовыми элементами такой инициативы могли бы стать:

  • Подтверждение национального суверенитета как основы антитеррористической стабильности и любой успешной системы противодействия терроризму.  Подтверждение неразрывной связи между терроризмом и политическим экстремизмом, направленным на подрыв национального суверенитета и навязывание политических моделей извне.
  • Предложение о создании единой системы мониторинга информационного пространства, причем не только в Евразии, но и шире. Система была бы направлена на выявление неблагоприятных информационных и политических тенденций, причем система эта должна быть создана на базе опережающих информационных технологий.
  • Формирование единого списка террористических организаций, но главное —  единой методологии оценки деятельности тех или иных политических структур, имеющих перспективу перерастания в экстремистские.
  • Совместные программы обучения силовых подразделений новейшим методам противодействия терроризму, политическому экстремизму и дестабилизационной активности. В перспективе это направление могло бы развиться в полноценный межгосударственный инструмент быстрого реагирования.
  • Система образовательных программ для гражданских активистов и структур гражданского общества с целью формирование устойчивого антитеррористического восприятия общественных процессов.
  • Концепция институционализированной экспертно-информационной системы по противодействию международному терроризму. Конечно, борьба с терроризмом была и останется прерогативой национальных органов власти, однако необходим реальный механизм формирования «большой картины».
«Антитеррористический ленд-лиз»

Инициатива не должна носить революционный характер. Напротив, она должна фиксировать принципы здравого смысла, в операционном и политическом плане, но в контексте обострения террористической угрозы.

В то же время, программа должна выходить за рамки операционных, практических вопросов. Она должна демонстрировать новый политический стандарт в борьбе с глобальным терроризмом и политическим экстремизмом.

Было бы вполне уместно, чтобы основой совместной информационной линии государств ЕАЭС на международной арене была Россия, как один из лидеров глобальной борьбы с международным терроризмом и страна, бесспорно, обладающая более широкими организационными, силовыми и политическими ресурсами.

Москва могла бы в качестве вклада в региональную инициативу по борьбе с терроризмом сформировать некую программу «антитеррористического ленд-лиза», т.е. различных пакетов помощи государствам-участникам инициативы в борьбе с терроризмом.

В конечном счете, обеспечение антитеррористической безопасности на территории стран-союзников это средство обеспечить антитеррористическую безопасность самой России.

В основе такого «антитеррористического ленд-лиза» была бы военно-техническая и организационная помощь со стороны России, программы обучения и подготовки персонала, а также предоставление доступа к информации, полученной российскими техническими средствами.

Использование полученных в «пакетах антитеррористической помощи» средств могло бы быть ограничено только задачами антитеррористической борьбы и противодействия политическому экстремизму, но никак не давления на оппонентов власти, находящихся в пределах конституционного поля соответствующих государств. В таком случае, программа должна приостанавливаться.

Конкретный характер принимаемого «пакета» в рамках «антитеррористического ленд-лиза» определялся бы на основе двусторонних соглашений в зависимости от потребностей конкретного государства. Однако базой для подобного сотрудничества было бы общее понимание характера террористических вызовов, прозрачность взаимоотношений и углубленный обмен информации. Это делало бы взаимодействие «двусторонне обязывающим», а значит, — привлекательным для всех участников.

Возникал бы эффект синергии нового качества политического взаимодействия в борьбе с терроризмом и новой военно-технической и операционной базы, с опорой на которую эта борьба ведется.

И это будет лучшим ответом на попытки манипуляции проблематикой борьбы с терроризмом и политическим экстремизмом, которые вполне вероятны в ближайшем будущем.

256

 

 

 

В данном случае подготовка Евромайдана велась непосредственно из Киева. Всем руководили сотрудники одного из отделов ЦРУ – Штаба тайных операций. (CovertActionStaff, CAS). Его задача – свергать иностранные правительства путем пропаганды, политических и экономических манипуляций, а также военных или полувоенных операций.

Агенты CAS обычно выступают под прикрытием сотрудников дипломатического корпуса в посольствах США в бывших советских республиках. Эти «дипломаты из ЦРУ» координируют людей в партиях, союзах, студенческих организациях, профсоюзах, в СМИ, в военных и правительственных кругах, а также в экономическом секторе страны. Другие сотрудники CAS маскируются под персонал американских фирм, институтов и организаций.

На протяжении нескольких лет американские деньги шли и на финансирование украинских СМИ. В 2011–2012 годах в Житомирской, Запорожской, Луганской, Одесской и Тернопольской областях проводились тренинги для украинских журналистов и активистов по работе в популярных соцсетях – Facebook, Twitter и ЖЖ. Большая часть денег на украинскую революцию шла и идет из американской организации USAID – Агентство США по международному развитию.

 Журналист Олег Михалин провел целое журналистское расследование. Он рассказал, что ему удалось выяснить: «Ошибочно думать, что USAID – это организация общественная. Она получает деньги из бюджета Госдепартамента США. По документам самой организации на Украину было переведено 3,4 миллиарда долларов. Поскольку большую часть денег USAID получает из Госдепа, несложно догадаться, что все это звенья одной цепи. Почему Госдеп не может напрямую финансировать украинскую оппозицию? Зачем нужен USAID как посредник? Дело в том, что Госдеп – полностью государственная структура, подотчетная конгрессу. А американские налогоплательщики очень не любят, когда американские деньги уходят напрямую непонятно куда».

По словам журналиста Михалина, финансирование одной лишь партии «Удар» и ее лидера Виталия Кличко обошлось Американскому агентству по международному развитию USAID в миллионы долларов. Деньги опять-таки перечислялись с помощью посреднических структур.

Олег Михалин: «Известны как минимум две компании, которые проводят деньги USAID – это фонд PBN, которым руководит Мирон Василик, отмеченный связями с USAID еще с 1997 года. Второй структурой является консалтинговая группа Greenberg, которой руководит известный демократ Стэн Гринберг. Эта структура работала еще с Биллом Клинтоном и Альбертом Гором. Известно, что у партии «Удар» есть отношения и с группой Greenberg, которая представляет интересы в Вашингтоне, и с PBN, которая координирует действия уже в Киеве». Конечно, расследованию журналиста Михалина многие на Украине вряд ли поверят – просто потому, что он из России… Но ведь информацию Михалина подтверждают и сами американцы. Причем не политологи или эксперты, а сотрудники разведки. Недавно в Интернете появилось сенсационное интервью бывшего сотрудника ЦРУ Скотта Рикарда, который рассказал, как именно в США готовили украинский Евромайдан: «За этими протестами в Киеве стоит лишь небольшая группа людей на Украине. Протесты эти были крайне жестокими. Здесь в большом количестве применялись «коктейли Молотова». Протестующие действовали активно и получали поддержку извне, а именно – с Запада. Запад, а точнее, одно только правительство США инвестировало более пяти миллиардов долларов». 

Биполярный мир.

Но почему США хотят посеять хаос и ненависть в самой Украине, да еще и поссорить ее с Россией? Аналитики считают, что причиной этому являются попытки Штатов создать вокруг России так называемый «санитарный кордон» – то есть окружить нашу страну недружественными, а то и агрессивно настроенными соседями.

Об этих геополитических планах рассуждаетполиттехнолог Константин Костин: «У Америки долгие годы была такая теория мирового доминирования. То есть сначала считалось, что есть два полюса: США – это лидер свободного мира, а Советский Союз – это, соответственно, лидер коммунистического мира, с которым надо бороться, «империя зла», как сказал один из президентов США. Соответственно, мы должны проводить политику сдерживания. И дальше расписывалось, какой эта политика сдерживания должна быть, какие пропагандистские ресурсы должны тратиться на политику сдерживания, как ее обеспечивать, какие должны быть дипломатические, военные, военно-политические шаги – это все было описано».

Сейчас об этом редко вспоминают, но концепция санитарного кордона появилась еще в 1920-е годы прошлого века. Это часть Версальско-Вашингтонской системы международных отношений, при которой Россию специально изолировали от Европы. Концепция прекрасно работала во времена СССР – Советский Союз долгие годы был окружен государствами, которые ненавидели большевизм. Сейчас нас хотят окружить странами, ненавидящими Россию. 

 

Продолжение Следует...................................

news 5279 02

 

 Иван Сафранчук, к. политических н., доцент кафедры мировых политических процессов МГИМО(У) МИД России. Журнал «Россия в глобальной политике». №5. Москва, 2016 г.

К середине 2010-х гг. Центральная Азия оказалась перед выбором между тремя проектами – российско-казахстанским (региональный центр развития), американским (подключение к нероссийским транспортным коридорам), китайским (превращение региона в безопасную зону сухопутного транзита Китая в направлении Европы и Ближнего Востока).

К середине 2010-х гг. Центральная Азия оказалась перед выбором между тремя проектами – российско-казахстанским (региональный центр развития), американским (подключение к нероссийским транспортным коридорам), китайским (превращение региона в безопасную зону сухопутного транзита Китая в направлении Европы и Ближнего Востока).

Когда в центральноазиатских столицах осознали, что перечисленные проекты являются основными альтернативами, бушевал украинский кризис. Он в значительной степени искажал восприятие любых начинаний местными элитами. Их представления о геополитическом балансе в последние десять лет трансформировались, теперь они предпочитают геополитический нейтралитет, поэтому крайне настороженно относятся ко всему, в чем им видится «тень» геополитики. А такую «тень» давно подозревали в российском и американском предложениях, поэтому лучше относились к китайскому, хотя отдают себе отчет во всех его подводных камнях и отнюдь не собираются превращаться в обочину китайской экономики.

Мозаика вариантов

К концу 2014 г. и началу 2015 г. стало понятно, что страны Центральной Азии не могут или, скорее, не хотят делать окончательный выбор (даже в случае вступления в ЕАЭС, как Казахстан и Киргизия). Первыми это уловили Соединенные Штаты. Осенью 2014 г. американские дипломаты предложили китайским коллегам обсудить возможности координации между Новым Шелковым путем (НШП) и Экономическим поясом Шелкового пути (ЭПШП). В марте 2015 г. высокопоставленные американские дипломаты открыто объявили (хотя в непубличном формате эта позиция существовала с конца 2013 г.), что позитивно относятся к ЭПШП (но негативно к ЕАЭС) и считают, что НШП и ЭПШП «полностью стыкуются» (fully complementary).

Весной 2015 г. Россия  тоже сформулировала предложение Китаю – сочетать ЭПШП и ЕАЭС, и 8 мая Си Цзиньпин подписал в Москве декларацию о сопряжении двух проектов. А через несколько дней в Пекин прибыла американская делегация во главе с заместителем помощника государственного секретаря по делам Южной и Центральной Азии Ричардом Хоугландом, которую приняли на невысоком (возможно даже – намеренно невысоком) уровне. Американцы предложили скоординировать НШП и ЭПШП. Таким образом, к настоящему времени Китай имеет возможность сочетать свой ЭПШП и с российским ЕАЭС, и с американским НШП. Уровень китайско-российских переговоров на этот счет явно выше, однако темпы согласований невысоки по обоим направлениям.

Какие из трех проектов более совместимы? Вернее, сейчас вопрос стоит таким образом: какой из них – российский или американский – более стыкуем с ЭПШП (варианта совместного развития НШП и ЕАЭС нет в повестке дня ни одной из сторон)?

Интересно, что при всей разнице между американскими инициативами «Большой Центральной Азии»/«Нового Шелкового пути» и китайским ЭПШП у них есть общая основа. В Америке даже иногда пишут, что Китай собирается делать именно то, что хотели, но так и не сделали США. По разным причинам, но и американцы, и китайцы опираются на идею глобализации. Соединенные Штаты намеревались (и по-прежнему говорят об этом, правда, без прежнего энтузиазма) дать Центральной Азии доступ к глобальному пространству. КНР желает сохранить собственную включенность в глобальную экономику, поддержать или максимально продлить ее прежнюю модель. Китаю нужно пройти через Центральную Азию к Европе и Ближнему Востоку.

У интеграционного проекта России другой приоритет – создание максимально сплоченной региональной экономической группы. Для этого внутри экономического объединения нужно снять барьеры для движения товаров, услуг, капиталов, рабочей силы. Однако это возможно в той степени, в какой укрепляются общие внешние границы объединения.

Впрочем, наличие похожей основы в американском и китайском «шелковых путях» может как раз и не быть аргументом в пользу их сочленения. Зачем Китаю американский «тезка», если он сам собирается делать примерно то же самое? В США полагают, что китайцы способны создавать физическую инфраструктуру («железо»), а американцы – «софт», так как имеют большой опыт в установлении режимов торговли. Впрочем, Китай может рассматривать это как предложение Вашингтона совместно управлять инфраструктурой, сооруженной на китайские деньги, что Пекин вряд ли будет склонен принять, если только не окажется вынужден сделать это в силу дополнительных обстоятельств (например, связанных с вопросами региональной безопасности).

Стыковка же российского и китайского проекта может иметь смысл и для Китая, и для России. Подчеркнем, что большая перспектива видится не в объединении двух проектов, а в их скоординированной параллельной реализации. Евразийский экономический союз предоставляет Китаю надежный и безопасный транзит в нужных ему направлениях, а Пекин участвует в развитии пространства ЕАЭС не как периферии своей экономической системы, а как самостоятельного центра развития в Евразии. Это может отвечать и интересам самих стран Центральной Азии.

У тамошних элит есть интерес и к региональному, и к глобальному видению своего региона. Центральноазиатские государства не заинтересованы в том, чтобы оказаться запертыми в глубине Евразии, вдали от магистральных торговых маршрутов. Но им не нужна и полная открытость. В абсолютных цифрах весь регион исключительно мал в масштабах мировой хозяйственной системы. При полном снятии барьеров государства рискуют потерять экономический суверенитет, стать пространством сухопутного транзита, ряда крупных инфраструктурных и энергетических проектов, которые будут обслуживать экономические интересы элиты, мало что давая основной массе населения.

Для поддержания долгосрочной социальной стабильности региону нужно широкое экономическое развитие с реиндустриализацией для создания рабочих мест. Объективно этому может способствовать и глобализация, и регионализация. Главное – определить безопасный баланс, и теоретически Китай и Россия имеют наилучшие шансы ему содействовать. Решение этого практического вопроса будет идти параллельно с научными дискуссиями о соотношении трендов глобализации и регионализации в современном мире.

Мир не для Центральной Азии

Представители разных школ называют происходящие в мире изменения в информационной и научно-технологической сфере по-разному: третьей промышленной революцией (Джереми Рифкин), новым технологическим укладом (Сергей Глазьев) или просто «новой реальностью». Но все имеют в виду примерно одно и то же. Прорывные технологии вытесняют традиционные способы производства. Экстраполяция уже идущих процессов в будущее приводит ученых и предпринимателей к мысли, что многие сектора экономики в скором будущем серьезно трансформируются; изменятся способы и география производства, распределение добавленной стоимости между участниками производственных процессов. В результате серьезно изменится баланс между развитыми и развивающимися странами.

Ожидается, что производство станет: менее энергоемким – понадобится меньше нефти и газа, менее материалоемким – упадет спрос на промышленные металлы, менее трудоемким – сократится использование дешевой рабочей силы. Все вместе это может серьезно двинуть вперед тенденцию, которая отчасти наблюдается уже сейчас, – возвращение производств из развивающихся стран в развитые. Роль тех, кто находится в индустриальных и сырьевых нишах, уменьшится, а тех, кто занимает научно-техническую нишу, возрастет.

Вопрос, как именно новые технологии изменят международную политику и мировой порядок, остается открытым. Возможно, верх возьмет тенденция глобализации, когда роль национальных правительств снизится, и субъектами глобализации станут развитые регионы/области в различных частях мира. На заре глобализации Жак Аттали прогнозировал мир (в русском переводе его книга вышла в 1991 г. под заголовком «На пороге нового тысячелетия»), в котором центры развития (мегаполисы) объединены в глобальную систему, а мировая элита ведет кочевую жизнь, свободно перемещаясь по миру между центрами развития. При этом мегаполисы разделяют огромные пространства, отданные на откуп новым варварам, тем, кто не получил доступ в новую современность и отброшен за пределы цивилизации. Теперь, на новом витке развития технологий и ожидаемых в связи с этим перемен, такое направление мысли опять набирает силу. Пусть и немного в других терминах, но речь идет в принципе о том же. Прогнозируется выделение «долин» (территории-лидеры в производстве и использовании новых технологий), вокруг которых образуются «пояса» – «зеленый» (менее развитый, чем «долина», но живущий с ним в определенном симбиозе и дружественный), «желтый» (еще менее развитый и живущий в определенном симбиозе с «зеленым») и «красный» (совсем неразвитый и нестабильный). (См. Евгений Кузнецов.Россия и мир технологического диктата. Три сценария будущего// Россия в глобальной политике. 2016. № 2.)

Сохраняется множество вопросов. Развернется ли соперничество между «долинами»? Какие формы оно может принимать, какими методами осуществляться? Почему менее развитые «пояса» смирятся со своим положением и не попытаются атаковать «долины»? Как вся эта система будет управляться, если границы между «долинами» и «поясами» не совпадут с нынешними границами государств?

В долгосрочной перспективе возможна попытка построить «новый мир» на основе других технологий (и сопутствующих им ценностных и мировоззренческих парадигм), но в обозримой перспективе роль правительств (и индивидуально, и в коалициях) останется высокой. Субъекты «новой реальности» станут сотрудничать с правительствами развитых стран, где есть сложившаяся элита, а не обособятся в своих «долинах» и не займутся (по крайней мере, пока) строительством параллельного мира.

В условиях нарастания нестабильности роль правительств, обеспечивающих безопасный ареал деятельности для бизнеса, скорее возрастет, чем уменьшится. Более того, можно ожидать увеличения роли национальных властей и в контроле за распространением прорывных технологий, предотвращением в сотрудничестве с бизнесом промышленного шпионажа. Эта линия соперничества будет способствовать появлению нескольких центров развития, в той или иной степени между собой конкурирующих. Это, а также ряд других обстоятельств может поддержать тенденцию регионализации.

Модель мировой экономики последних десятилетий опиралась на глобальные цепочки добавленной стоимости (GCV), когда части производства конечной продукции были распределены по миру, а развивающиеся страны привлекали их на свои территории, что стимулировало экономическую глобализацию. В «новой реальности», по крайней мере на ранних стадиях, глобализация не так необходима. Производства концентрируются в тех странах и регионах, где есть высококвалифицированные кадры, а они системно воспроизводятся именно в развитых странах (образование, прикладная и теоретическая научные школы, производственный сектор). Будут формироваться «эволюционные спирали», где прогресс или запрос в каком-то одном сегменте подхлестывает усилия и развитие в другом. Подобную систему «эволюционной спирали» имеют лишь немногие государства, и только они в состоянии претендовать на создание новых технологических зон, имеющих, особенно поначалу, региональные масштабы.

Регионализации в «новой реальности» будет также способствовать покупательная способность и емкость рынков сбыта. Поскольку технологическую и образовательную базу под «новую реальность» могут создать и поддерживать лишь развитые страны, они же предоставят и рынки сбыта, так как их жители располагают соответствующим уровнем покупательной способности. Как указываетBoston Consulting Group, «одним из следствий этих процессов станет то, что глобальное производство будет все чаще становиться региональным. Поскольку низкозатратные производственные центры существуют во всех регионах мира, большее число товаров, потребляемых в Азии, Европе и Америках, будет сделано вблизи дома». Процесс возвращения в развитые страны ранее вывезенных производств и технологий уже начался.

Пока в развитых высокотехнологичных центрах в процессе регионализации намечается концентрация прежде всего высокотехнологичного и дорогостоящего производства. Однако эксперты указывают, что по мере удешевления технологий в этих же центрах будет концентрироваться и изготовление дешевой потребительской продукции, отданное роботизированным линиям, что приведет к снижению стоимости конечной продукции. Если оба сегмента – и дорогие высокотехнологичные, и массовые дешевые товары – будут производиться в развитых технологических центрах, по развивающимся странам будет нанесен сокрушительный удар.

В этой связи перед государствами, опоздавшими к раздаче дивидендов от глобализации, вырисовывается достаточно мрачная перспектива. Они постепенно окажутся отсечены от интеллектуальных ресурсов, инвестиций, капиталов и технологий. Это, в свою очередь, снизит их шансы на создание собственных технологических зон, повысит угрозу внутренней нестабильности и оттока кадров ввиду отсутствия нужного количества рабочих мест.

Кого выбрать?

Вероятность создания в Центральной Азии собственных технологических зон в рамках «новой реальности» нулевая. Несмотря на обширные запасы сырья и декларируемые из года в год высокие темпы роста ВВП, доля региона в абсолютных величинах по мировым масштабам незначительна. Экономики таких объемов не в состоянии профинансировать создание собственной технологической и научной базы. Что касается дешевых сегментов производства, в том числе тех, которые сегодня выводятся из Китая, то Центральная Азия вряд ли сможет конкурировать с такими странами, как Вьетнам, Лаос, Камбоджа, Индонезия. Они уже оседлали этот процесс и имеют преимущество в виде близости к международным морским торговым маршрутам.

В Центральной Азии нет научно-технического потенциала для превращения в самостоятельный региональный центр развития. Рано или поздно центральноазиатским странам придется примкнуть к какому-то из формирующихся центров мирового развития, к одной из технологических зон, чтобы сохранить свою включенность в мировые процессы. Выбор невелик, как и число центров развития в «новой реальности». По большому счету, это может быть «Большой Запад» (Соединенные Штаты, Евросоюз, Япония, Южная Корея), Китай или Россия. Конкуренция между всеми центрами обостряется, одной из ее составляющих является получение преимуществ при переходе к новому технологическому укладу.

США и их наиболее развитые с технологической точки зрения союзники идут в авангарде. При этом сохранение глобализации в прежнем виде не выгодно Соединенным Штатам, т.к. дает явные преимущества Китаю. Шансы Центральной Азии войти в американскую технологическую зону, скорее всего, невысоки. В рамках «новой реальности» Центральная Азия не особенно нужна американцам по экономическим соображениям – как источник сырья или региональная индустриальная база. Однако интерес к региону, вероятно, сохранится не потому, что он нужен США, а поскольку может быть нужен другим, то есть в силу желания иметь влияние на процессы в Евразии в рамках конкуренции с прочими центрами развития, расположенными в разных концах континента.

Вашингтон обычно комплексно рассматривает вопросы геополитики и экономики. Именно геополитическая лояльность Японии и Германии (после Второй мировой войны), Южной Кореи и Тайваня позволила им получить доступ к технологиям, финансовой помощи и американскому рынку сбыта. Исключение из этого правила – Китай. Однако в отношении него США проводят курс не только экономического сотрудничества, но и геополитического сдерживания.

В рамках «новой реальности» геополитическая составляющая, которая определяется конкуренцией с другими центрами развития, может стать еще более значимой в американской региональной политике (если, конечно, в Вашингтоне не возобладают настроения в пользу изоляционизма). Поэтому геополитические вопросы окажутся как минимум обязательной «нагрузкой» к американской экономической программе для Центральной Азии (если таковая появится). Более вероятно, что такая экономическая программа станет компенсацией за готовность играть определенную геополитическую роль в Евразии. Но даже в таком качестве Центральная Азия серьезно уступает Европе и АТР в системе американских приоритетов. Эти регионы и созданные для них проекты Трансатлантического и Транстихоокеанского партнерства наиболее важны для США.

Более реалистичным может быть вариант вхождения в сферу технологического влияния Китая. Однако и тут есть ряд вопросов. Китайская экономика извлекла из глобализации максимально возможные дивиденды, став второй в мире (и первой – по паритету покупательной способности). В принципе Пекин хотел бы, чтобы прежняя модель мирового хозяйства, в рамках которой он неуклонно набирал силу, продолжала функционировать. Тем не менее, в КНР осознают новые тенденции, а также свою неспособность долгосрочно играть против мировых трендов; Пекин пытается не отстать от них. В абсолютных цифрах можно представить, что Китай создает высокотехнологичную экономику, свою собственную технологическую зону, столь же активно, как и «Большой Запад». Однако в сравнительных категориях картина выглядит не столь оптимистично. Пекину трудно перевести свою экономическую систему в «новую реальность».

Теоретически Китай способен помочь Центральной Азии создать производственную зону с опорой на его технологии. Однако на деле КНР выгоднее и целесообразнее вкладывать средства в развитие такого центра не в Центральной Азии, а в собственных западных провинциях, граничащих с Казахстаном, Киргизией и Таджикистаном. Это не исключает полностью вероятности того, что производственные мощности частично возникнут и в приграничных странах. Максимум, на что стоит рассчитывать Центральной Азии, – создание отдельных производств, полностью завязанных на китайскую технологическую зону (субзону в Синьцзян-Уйгурском автономном районе) с ее стандартами. В остальном же ключевое внимание Пекин будет уделять западным провинциям и в целом переводу всей своей экономики в «новую реальность», что затянется на десятилетия.

Государства Центральной Азии продолжают сохранять тесные экономические связи с Российской Федерацией. В плане создания собственной технологической зоны Россия отстает как от США и их союзников, так и от Китая. Долгое время она, как и другие страны постсоветского пространства, делала ставку на встраивание в процессы глобализации в качестве «догоняющего». Однако высокие цены на энергоресурсы позволили ей аккумулировать значительные финансовые резервы, повысить благосостояние граждан (что превратило их в активных потребителей), а вслед за этим стал расти и уровень стратегических амбиций. Москва взяла курс на более активную промышленную политику, включающую реиндустриализацию и модернизацию.

Сейчас индустриальный и модернизационный проект в России идет с опорой на собственные силы, но не в изоляционистском ключе. Корпорации «Ростех», «Росатом», «Роснано», инновационный центр «Сколково» ведут индустриальные и технологические проекты за счет доступа на открытом международном рынке к необходимым кадрам и технологиям.

Пока рано говорить, удастся ли сформировать собственную технологическую зону, являющуюся центром притяжения для соседних регионов. Однако в любом случае Москва демонстрирует готовность быть самостоятельным мировым игроком, что требует подкрепления амбиций не только политической волей, военной силой, определенным масштабом экономики, но и способностью к производству и промышленному внедрению современных технологий. Поэтому, скорее всего, Россия приложит немало усилий для создания собственной технологической и индустриальной зоны.

Однако перспективы присоединения стран Центральной Азии стоит рассматривать не только с точки зрения того, в какую из зон им хотелось бы войти или в какую их возьмут (варианты «в какую хотелось бы» и «в какую возьмут» не обязательно будут совпадать). Но дело даже не в расхождении между желаниями и возможностями; это распространенная дилемма, и страны Центральной Азии сталкиваются с ней в разных проявлениях с момента обретения независимости. Важнее другое, а именно: как выбирать – в какую технологическую зону хотелось бы попасть? Естественно желание оказаться в одной компании с наиболее развитыми державами. Это подталкивает к выбору в пользу наиболее продвинутой ниши, а дальше уже появляются соображения «возьмут или не возьмут», «на каких условиях возьмут» и «как эти условия можно улучшить».

США и некоторые из их союзников являются безусловными лидерами в создании прорывных технологий и формировании на их основе «новой реальности». Китай и особенно Россия отстают. Однако для стран Центральной Азии, как ни парадоксально, отстающие могут оказаться более перспективными партнерами, чем лидеры (не просто более доступными, а именно более перспективными) по следующим соображениям.

После получения независимости государства Центральной Азии пытались стать заметными региональными/мировыми игроками в энергетическом секторе (с опорой на углеводороды – Туркменистан, Казахстан, за счет гидроэнергетики – Таджикистан и Киргизия), индустриальной (Казахстан, Узбекистан) или транзитно-транспортной (Казахстан, Киргизия) сфере. Если, как сейчас ожидают многие специалисты, все эти ниши станут менее значимыми и доходными при масштабном внедрении новых технологий, страны Центральной Азии столкнутся с серьезными проблемами.

Трудно вообразить, какая экономическая роль доступна Центральной Азии в «новой реальности» и, соответственно, какой может быть программа экономического сотрудничества этого региона с западным центром развития, если он кардинально снизит зависимость от ископаемого сырья, промышленных металлов, дешевой рабочей силы. Центральная Азия, вероятно, превратится в глубокую периферию, впрочем, возможно, значимую в некоторых геополитических раскладах.

Китай и Россия будут неминуемо дольше внедрять прорывные технологии. Но, скорее всего, долгое время сохранят интерес к значительной части «старой экономики» для обеспечения рабочих мест и приемлемого уровня социальной стабильности. Эта «старая экономика» нуждается в протекционистских мерах для выживания и дальнейшего функционирования. Поэтому в Евразии на протяжении еще как минимум одного поколения политиков будут значимы не только кардинальные сдвиги в мировой экономике, но и региональные процессы, заключающиеся в продлении жизненного цикла «старой экономики». Рассуждения о том, что тот, кто отстанет в самом начале, отстанет навсегда, не всегда верны; по крайней мере ранее при формировании новых технологических укладов были «догоняющие», которые после периода первоначального отставания занимали в новой системе достойное место.

Сотрудничество с Россией и Китаем дает Центральной Азии возможность выиграть время, чтобы найти приемлемые варианты вхождения в «новую реальность». Это не значит, что можно стать успешным «догоняющим» с нуля. Необходимо иметь задел в виде прорывных технологий и какую-то часть экономики, основанную на них, но трансформация всего хозяйства занимает длительное время. То есть неизбежен период, когда «новая» и «старая» экономика сосуществуют параллельно, так как без первой нет долгосрочного будущего, а без второй невозможно обеспечить базовую социальную и политическую стабильность при имеющихся демографических тенденциях. Центральной Азии понадобятся партнеры, которые и сами будут в подобной ситуации, и помогут региону, с одной стороны, зацепиться за «новую экономику», а с другой – сохранить «старую» в необходимых масштабах на переходный период.

Если Россия сможет создать собственную технологическую базу, то, как показывает исторический опыт, она будет в большей мере включать другие страны в свое экономическое и технологическое пространство как равных партнеров. Если же Россия начнет серьезно отставать, то выбор Центральной Азии сведется к двум основным вариантам: либо превратиться в периферию китайской экономики и одновременно транзитное пространство для сухопутной связи Китая с Ближним Востоком и Европой, либо стать евразийскими «наемниками», которые в рамках конкурентной борьбы центров развития в Евразии (если такая развернется в широком масштабе) по заказу одних будут мешать другим.

Новые ставки

Страны Центральной Азии на протяжении всего периода своей независимости пытались интегрироваться в мировую систему. Делали они это порознь, а не как единый регион. Отдельные государства нацеливались на разные ниши в мировой системе. Туркменистан ставил на энергетический сектор и стратегически, и тактически. Казахстан и Узбекистан делали первоначальный упор на сырье, рассчитывая затем перейти в индустриальную сферу. Киргизия и Таджикистан стратегически рассчитывали на водно-энергетический сектор, но в краткосрочной и среднесрочной перспективе старались заработать на транзитно-транспортных проектах. В выбранных нишах все страны Центральной Азии хотели быть важными игроками не регионального, а именно мирового масштаба.

Возможно, 2002–2007 гг. были пятилеткой наибольших возможностей для стран Центральной Азии, когда они могли разыграть свои ставки. За счет геополитического интереса к региону США и их союзников центральноазиатские государства имели шанс выторговать специальные условия интеграции в мировую систему, а не общие, как для десятков развивающихся стран, которые подключались к глобализации и занимали ниши в конце мировых «пищевых цепочек». В силу исторических обстоятельств настоящего прорыва в развитии в тот период не случилось. При этом именно тогда элиты региона лично вступили в глобальный «мир больших денег».

Для Центральной Азии не сыграла ни ставка на глобализацию, ни ставка на геополитику. Два события 2008 г. – геополитический кризис на Кавказе и глобальный финансово-экономический кризис – воспринимались через призму уже существующих и нарастающих сомнений в глобализации и осознания рисков геополитических игр. В таких условиях концепция регионализации могла быть интересна. В социально-экономическом плане регионализация теоретически дает новый шанс на развитие для стран, оказавшихся на периферии глобализации или занявших наиболее периферийные ниши мировой экономической системы.

Однако оказалось, что процесс регионализации меняет политические правила настолько, что и в нем появляется геополитическая составляющая. Сначала боялись того, что региональные лидеры (в случае с постсоветской Евразией речь шла о России) будут покушаться на национальный суверенитет других участников региональных объединений. Опасения воплотились лишь отчасти. Более значимыми и непривлекательными для Центральной Азии оказались другие проявления регионализации, а именно проблема границ между регионами.

В рамках тренда глобализации нахождение на стыке регионов выглядело преимуществом. Все мечтали стать «мостами» между Севером и Югом, Востоком и Западом. В процессе регионализации «пограничное состояние» оказалось серьезным вызовом. Украинский кризис 2013 г., когда местная элита раскололась по вопросу выбора направления углубленного сотрудничества – с Россией или ЕС, – пугающая иллюстрация. Элиты Центральной Азии так и не смогли разрешить коллизии между глобальными и региональными тенденциями, обозначившиеся на рубеже десятилетий. Старые противоречия и развернувшиеся вокруг них политические игры продолжаются. Но быстрое развитие новых технологий ставит новые задачи в дополнение к старым.

Страны региона не заняли в «старой» мировой экономике желаемого места и продолжают за него бороться. Но теперь им нужно думать о месте в «новой экономике», где шансов именно для них может быть еще меньше, но могут открыться возможности для отдельных представителей обществ и элит Центральной Азии.

Таким образом, местным элитам необходимо найти сразу несколько балансов: между своей заинтересованностью в глобализации и в регионализации; между интересом к проектам, на которых богатеет элита (транзит, крупные инфраструктурные проекты и т.д.), и проектам, которые бы дали экономические возможности для всего населения (реиндустриализация); между усилиями по сохранению для себя ниш в «старой» мировой экономике и нахождению ниш в «новой».

Все это станет проверкой элит на компетентность. При определенных обстоятельствах это может даже стать тестом на их приверженность интересам собственных стран и обществ, готовности пожертвовать своими благами ради регионального развития и обеспечения базовых потребностей сограждан. Не исключено, что какая-то часть региональных элит провалит этот тест, а это активизирует процесс обновления, который в той или иной степени будет проходить в любом случае.

Странам региона предстоит скорректировать свои прежние, не сыгравшие в полной мере ставки и сделать новые. Во многом они будут зависеть от того, какие позиции займут внешние партнеры. Страны региона хотят экономического сотрудничества без геополитической «нагрузки».

 

Авторы публикаций

Последние публикации

Последние публикации сайта